|
Если мы говорим, что всякое семантическое изменение, т. е. всякое создание нового слова, имеющее место при употреблении без изменений формы уже существующего слова, представляет собой метафору, то это не значит, что всякое метафорическое употребление слова есть создание нового слова в том смысле, в каком мы применяем этот термин. Если я говорю кому-нибудь, что он — осёл, то я использую в метафорическом смысле слово "осёл", в прямом смысле обозначающее четвероногое животное с длинными ушами, которое ошибочно или справедливо считается особенно глупым. Но такое употребление не вносит изменений в значение самого слова; наоборот, оно основано на этом значении, предполагает его наличие, и только при этом условии используемое мною слово пригодно для выражения того, что я хотел сказать человеку, к которому обратился, т. е. что он глуп и невежественен, как осёл. Подобным же образом я могу сказать о ком-нибудь, что он — Наполеон, чтобы обозначить его способность действовать определенным образом; могу также назвать "Наполеон" картину в моем доме, воспроизводящую внешний облик или эпизод из жизни этого исторического лица. Как в том, так и в другом случае слово "Наполеон" употреблено как имя интересующего нас лица, и только по этой причине слово получает то значение, которое я придаю ему в соответствующих языковых актах.
|
У Гезихия мы находим глоссу "некая птица"; не возникает никакого сомнения в том, что от mutsx или niotax, соответствующих этой греческой форме, образовалось при помощи уменьшительного суффикса в соответствии с маленькими размерами птички слово motacilla.
Семантика, родившаяся из тщетных поисков общего закона, который дал бы этимологии надежную основу, сохраняет еще сегодня следы этих тщетных попыток, тщетных потому, что при исследовании семантических изменений и соответствующих "причин" они оказались более